Стартовая страницаE-mailКарта сайта  
 
 
   
 

Интервью на радиостанции "Эхо Москвы"

(08 Апреля 2001 [16:05-16:35])

8 апреля 2001 года
В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" джазовый музыкант Олег Лундстрем.
Эфир ведут М. ГАНАПОЛЬСКИЙ, Е. КОНДОРИЦКАЯ, Н. ТАМРАЗОВ

М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Я уверен, все, кто сейчас находятся в студии, перед этим человеком преклоняются, потому что он когда-то очень осуществил свою мечту и не изменял. Вот и вся жизнь. У нас в гостях легендарный, с 85-летним юбилеем, грандиозный Олег Леонидович Лундстрем. Прежде всего, мы ему поаплодируем, потому что он великий человек. Я вот думаю, вам, наверное, насовали разных подарков. А какой подарок самый хороший?
О. ЛУНДСТРЕМ: Самый хороший подарок – это та аудитория, которая присутствовала на концерте, посвященном моему дню рождения. Почему я ей благодарен? Потому что только благодаря этой публике я столько лет содержу оркестр. И встреча с такой публикой, особенно, если она столько лет заражена джазом - для меня это самый лучший подарок.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Сейчас мы услышим оркестр Лундстрема. Будет играться пьеса Эллингтона. Вообще, Эллингтон и Лундстрем – близнецы-братья, потому что Лундстрем любит Эллингтона, и когда-то, я знаю эту знаменитую легенду, как он услышал пластинку, она ему невероятно понравилась, и он решил впоследствии сделать свой оркестр. Поэтому сейчас мы не Эллингтона слушаем, мы слушаем мысли Эллингтона в понимании Лундстрема. Олег Леонидович, как в стихотворении: "Откуда у хлопца испанская грусть?"
О. ЛУНДСТРЕМ: Вы знаете, что. Интересно, что именно эта вещь, которая была мною записана в то время, когда не было магнитофона, по слуху, это как раз та самая пластинка, благодаря которой я заразился Эллингтоном.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Да, "Дорогой старый Юг".
О. ЛУНДСТРЕМ: Вы можете спросить, почему? Конечно, когда я был молодой, то был такой же, как все молодые сейчас.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Это в каком городе было?
О. ЛУНДСТРЕМ: Это было в городе Харбине в Манчжурии.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Я себе представляю, если бы вы увлеклись китайской музыкой, это было бы логично. Но откуда вдруг это?
О. ЛУНДСТРЕМ: Между прочим, китайской я тоже увлекался и, приехал в Казань, когда я вернулся домой, я, прежде всего, бросился на татарскую музыку, потому что она тоже пятитонная. И меня сразу же заинтересовало, какая разница между китайской пентатоникой и татарской. Оказалось, что разница очень существенная. И поэтому я делал обработки татарских песен с невероятным удовольствием. Многие почему-то думали, что меня заставляли.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: С джазовым уклоном.
О. ЛУНДСТРЕМ: Да. Кстати сказать, классика, которая считается уже мировой музыкой, тоже ведь с уклоном в мировую музыку. Почему так долго слушают Моцарта, Генделя, Баха? Только потому, что они пользовались интонациями народов. И поэтому я ярый поклонник концепции Глинки, что музыку создает народ, а мы, композиторы, ее только аранжируем.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Не принято говорить: я выражу общую мысль, но я позволю себе ее выразить. Обычно чем-то увлекаешься по родительским следам. Родители зароняют что-то в твою душу, - пусть даже опосредованно, - что потом дает неожиданный всход. У вас это так было? Или вдруг этот джаз просто сразил вас наповал, совершенно неожиданно, более или менее взрослого паренька, который к этому не имел никакого отношения?
О. ЛУНДСТРЕМ: Нет. Нужно учесть, что в то время, когда радио только начиналось, телевидения вообще не было, единственный путь к музыке был – у нас назывался – патефон, там назывался – виктрола, - потому что тут французская фирма "Пате" (петух) изготавливала, а там известная до сих пор "Арсеи Виктор". И поэтому она называлась виктрола. И покупали пластинки, особенно, когда весь мир начал танцевать фокстрот. А родители у меня… Отец, например, владел фортепьяно свободно, он был не концертатор, но для домашнего музицирования. Теперь, мать у меня пела и сама себе на гитаре аккомпанировала, причем, конечно, по-любительски, но очень точно. Мой дед, кстати сказать, потомственный украинец, потому что он внучатый племянник Тараса Григорьевича Шевченко, он очень хорошо пел. А бабушка-гречанка была профессиональной певицей и пела солисткой в хоре греческой церкви.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Вы можете себе представить – это я обращаюсь к моим коллегам, - как гены должны были этого человека раздирать. То он кобзу хватал и пел "Дивлюсь я на нэбо, тай думку гадаю", то танцевал сертаки. Но вместо этого, почему-то, джаз.
Н. ТАМРАЗОВ: В джазе все слилось вместе, потому что джаз – это очень сложная интонационная музыка.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: А ты видишь усы у нашего гостя? Это же украинские усы. Вы сало едите?
О. ЛУНДСТРЕМ: Я ем все.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ну? И вот эта знаменитая история с пластинкой получилась...
О. ЛУНДСТРЕМ: История знаменитая тем, что я покупал пластинку, будем говорить, под ноги, потому что весь мир танцевал фокстрот. И, как я позже узнал, оказывается, наши дедушки, бабушки, прабабушки тоже танцевали фокстрот во время нэпа, который захватил весь мир. Китайская музыкальная культура совершенно другая, но китайцы, когда мы уже стали профессионалами, в 1936 году в Шанхае, они могли танцевать с утра до вечера. И так называемые дансхоллы там были, которые открывались в 8 вечера до 12, это первоклассные. Были еще, которые открывались в 12 до 5 утра.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: То есть они между рисом и национальной борьбой еще и танцевали фокстрот.
О. ЛУНДСТРЕМ: Еще как! В том-то и дело. И меня это сразу заинтересовало. И когда я напал тогда на эту пластинку, по молодости лет мне казалось, что все зависит от аранжировки. Это позже – с возрастом мудреешь, оказывается,- и тогда я понял, что дело не в нотах, а в том, что заложено духовно, потому что, оказывается, через музыку эмоции передаются. И сколько бы мы ни старались повторить нотами, если мы не вдохнем свои эмоции и не оживим музыку, то она ничего не стоит.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Сейчас мы послушаем Лундстрема и Бенни Гудмана.
О. ЛУНДСТРЕМ: Давайте.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Играть будет Лундстрем, а мысли Гудмана, я так понимаю.
О. ЛУНДСТРЕМ: Не только мысли, он там и как композитор, правда, их несколько человек, но все равно, это вещь Бенни Гудмана. Кстати, аранжировка, от которой пошли все другие, их потом масса тиражировали.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Как хорошо, наверное, вам было смотреть на эти авторитеты, слушать их. Ведь это были те люди, которые жили вместе с вами, вы щупали их свежие пластинки, слушали их и как-то могли это все воплощать. Но, наверное, эта проблема воплощения была в том, что нужно было создать какой-то коллектив?
О. ЛУНДСТРЕМ: Конечно. Видите, коллектив волею судьбы создался раньше, но он был любительским. Мы приехали в 36-м голу в Шанхай, предварительно прощупав почву. И оказалось, что там просто бурлит жизнь, особенно джазовая.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Господи! Шанхайская джазовая жизнь! Представить себе это не могу.
О. ЛУНДСТРЕМ: Да. До войны было 9 миллионов. Это колония, главным образом, под влиянием Америки, потому что там Тихий океан, англо-говорящая, несмотря на то, что мы всю жизнь жили на французской концессии, она была самая большая, но, тем не менее, так уж судьба сделала, что все говорили по-английски.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Мы понимаем, что из себя представлял Шанхай и откуда взялась эта бурная жизнь, но все-таки для того, чтобы собрать коллектив, должна была быть хорошая инициатива, ваша личная.
О. ЛУНДСТРЕМ: В том-то и дело, что это большая ошибка, что так думают. Идея создать оркестр принадлежит не мне. Но я первый, кто начал пытаться аранжировать по слуху в стиле Эллингтона, - вот, почему я себя считаю последователем. Я сначала хотел расшифровать, я как молодой понимал, что тут дело не в расшифровке, а во внутренних чувствах, но, тем не менее, как молодой я пытался сделать, и своих друзей-духовиков приглашал. У меня один друг детства играл уже на тромбоне, другой мой друг, с которым я сел на первую парту в первом классе, - на банджо и осваивал контрабас, потому что он тоже на скрипке до этого играл. И так мы собирались. Потом были братья Серебряковы. Он говорит: что мы так от случая к случаю по каким-то бумажкам, давайте создадим биг-бенд (а биг-бенд тогда был 9-10 человек: 3 саксофона, 2 трубы, один тромбон и ритм-группа), и, пока студенты, мы поиграем на балах-вечерах, а окончим институт и займемся делом. Все сказали: хорошая идея. И таким образом создался оркестр. И когда говорят, что я его создал, я всегда сопротивляюсь. Но впервые я задумался о том, почему мы сохранились, а все другие распались, в том числе, такие, как Бенни Гудман, - звезды, которые миллионными, миллиардными тиражами? И вдруг у меня запала мысль, что, наверное, это потому, что не я собрал своих музыкантов: я хозяин, они подчиненные, - а только потому, что мы всегда считали "мы", я был наравне со всеми оркестрантами, все они личные друзья. И, вы знаете, чем дальше я стал думать, тем больше убеждался, что, видимо, это так. И вот, с тех пор я просто убежден, что мы сохранились не потому, что мы хорошие, идейные, сейчас можно придумать, что угодно. А только потому, что мы всегда свое творчество считали совместным, коллективным. И сейчас я в этом убежден. Только поэтому мы уцелели.
Е. КОНДОРИЦКАЯ: Я хочу вам задать вопрос. Наверное, тогда, в 30-е годы, в Харбине, вы были замечательным танцовщиком. Вам так нравились эти ритмы! Наверное, сами танцевали фокстрот?
О. ЛУНДСТРЕМ: И еще как! И не только фокстрот. В Шанхае мы еще танцевали то, что сейчас называют джайв. А еще спортивная часть этого джайва называлась джиттербэг тогда, - это когда подбрасывали партнершу, что она переворачивалась.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Между ногами, да?
Е. КОНДОРИЦКАЯ: То, что сейчас спортивные танцы?
О. ЛУНДСТРЕМ: Совершенно верно.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: А вы модником были?
О. ЛУНДСТРЕМ: Я никогда об этом не задумывался. Я был точно такой же в молодости, как сейчас молодые. Что было модно, я это делал, модно это или нет
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Так вы счастливчик. Там это купить можно было. А тут в те времена что можно было купить? Кирзу.
О. ЛУНДСТРЕМ: Давайте на эту проблему с другой стороны посмотрим. Когда я приехал сюда – вы это знаете, об этом много раз говорили, - мы попали как раз под постановление об опере Мурадели, когда прямо приехал начальник по делам искусств Татарии и сказал о серьезнейшем совещании ЦК ВКП(б), где выяснилось, что джаз народу не нужен. Прямо так. Вы не представляете, что было в Казани, какой траур! Потому что до этого нам сказали, что это будет оркестр ТаССР, и вдруг ничего нет. Следует подумать, потому что мы воспитались на настоящих рыночных отношениях, мы приехали в Шанхай мальчишками-любителями, а через 6 лет мы уезжали лучшим профессиональным биг-бендом, наряду с американскими, европейскими, филиппинскими, китайскими – со всего мира и Европы там были биг-бенды. И когда мы приехали сюда, наша психология такая была: этот товар не нужен, поступаем в консерваторию, будем классическую музыку играть. Я ушел скрипачом…
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: То есть развалился коллектив?
О. ЛУНДСТРЕМ: Нет. Я как раз хотел сказать. Но мир не без добрых людей, потому что худрук филармонии был композитор Александр Сергеевич Ключарев, который, во-первых, очень любил джаз, а во-вторых, сразу понял, что за коллектив получила Казань. И он сделал все возможное и невозможное, чтобы мы в годы – я потом только узнал, - когда все оркестры расформировывались… Остался кто? Утесов, потому что песни войны. Оркестр Айвазяна. Потому что он пропагандировал не буржуазный джаз, музыку толстых, а армянский. И не существовавший, но именовавшийся "Оркестр татарского радио под управлением Олега Лундстрема".
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Давайте помянем Александра Сергеевича Ключарева добрым словом, человека, который на своем месте в какой-то момент, когда все было невозможно и когда с него стружку могли снять еще так и дать ему по первое число, он сделал свой выбор и сохранил оркестр. Я сейчас должен поставить фрагмент произведения. Оно называется так: Олег Лундстрем, Легенда о Сююмбеке. Поясните мне.
О. ЛУНДСТРЕМ: Сююмбеке – это башня, с которой бросилась девушка, которая влюбилась в простолюдина, а она была княжеского рода или ханского. И ей запретили замуж выходить, она с этой башни бросилась и разбилась на смерть.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Это татарская?
О. ЛУНДСТРЕМ: Да.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Это какая-то история по следам любовной истории, которая у вас там была?
О. ЛУНДСТРЕМ: Вы знаете, насчет любовных историй мы не будем говорить.
Н. ТАМРАЗОВ: Это долгий разговор.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: А почему он не хочет говорить на эту тему?
Н. ТАМРАЗОВ: Потому что все время займет.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Там девушка сиганула со скалы.
Н. ТАМРАЗОВ: Одна сиганула…
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Одна сиганула, он произведение на эту тему пишет, а говорить не хочет.
Н. ТАМРАЗОВ: Он отделался произведением и больше не хочет об этом разговаривать.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Памяти 255-й любовницы Лундстрема посвящается.
Н. ТАМРАЗОВ: Не любовницы, а влюбленной в него девушке.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Послушайте эту красивую музыку. Действительно, яркая тема народная татарская в музыке ощущается. Вот вам. Джаз? Джаз. Татарский? Татарский. Прав Лундстрем: дело в душе, а форма – это каждый, как найдет.
Е. КОНДОРИЦКАЯ: По поводу красивой этой истории про девушку. Я знаю, что у вас был грандиозный совершенно концерт, посвященный вашему юбилею. Я знаю, что в ближайшее время еще одна девушка из США, негритянка, будет играть вместе с вами. Дебора Браун, да?
О. ЛУНДСТРЕМ: Совершенно верно.
Е. КОНДОРИЦКАЯ: Расскажите, когда это будет и где?
О. ЛУНДСТРЕМ: Она должна приехать 9-го числа, у нас будет репетиция. Я считаю, что это певица высшего ранга в Америке. У нее муж, импресарио, говорит, что ее приходится снова раскручивать, потому что она 15 лет тому назад уехала в Европу по контракту. Оказывается, как он рассказывает, народилось новое поколение, и приходится ее раскручивать снова. Когда она приедет, я с удовольствием приду к вам еще раз вместе с ней, чтобы вы убедились, что единственная наследница Эллы Фицджеральд – это Дебора Браун. Именно во всей Америке.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Я хочу вас спросить: как вы ухитрялись жить в советское время, когда вся эта камарилья, которая теперь сгинула, и о ней никто не вспоминает, а Лундстрем жив-здоров, и музыка его в фаворе? Как вам удавалось выкручиваться? Как эти идиоты вас не сожрали?
О. ЛУНДСТРЕМ: Самое интересное, что я никогда не выкручивался. Почему это меня не волновало? Потому что когда приходила комиссия… Например, у меня пьеса была, которая называлась "Юмореска", причем, она не на русские темы, а только интонации. Это что такое? Снять! Русская народная песня в американской одежде! Эта буржуазная музыка нам не нужна! Я снял эту, поставил другую. Потом еще раз сняли, заменили. Потом я вижу, что те, кто снимал и с приказами все убирал, а мы ставили другие, сидят в первом ряду, хохочут всем шуткам конферансье, музыкантам, потом приходят за кулисы и говорят: ну вот, теперь, по крайней мере… Я это воспринимал. Если вам не нравится, ну, думаю, если начальство не особенно понимает в музыке, какая разница? Мы заменим, как они хотят. А раз им самим нравится, тем, кто снимали, значит, мы на правильном пути стоим. И поэтому я никогда никакого значения не придавал тем, кто снимал у нас что-то. А потом у меня был даже такой случай. Когда эту самую "Юмореску" сняли у нас, прошло года два, мы каждый год меняли программу, и этот, который снимал, говорит: вот, я вспоминаю, у вас очень симпатичная пьеска была на русские темы. Я чуть не сказал: да вы же сами ее сняли, - а потом думаю: нет. Я говорю: да, была. Вот, почему бы вам ее не возобновить? И возобновили.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Мудрый Лундстрем, знает, как себя вести.
Е. КОНДОРИЦКАЯ: Терпеливый.
Н. ТАМРАЗОВ: Ни мудрости, ни терпения у него нет, он просто талантливый, а все остальное – приложение.
Е. КОНДОРИЦКАЯ: Хочу спросить у вас о ваших музыкантах. Вы как подбираете, как к вам попадают? Вы смотрите выпускников консерватории? У вас есть какой-то отбор? Как?
О. ЛУНДСТРЕМ: Музыканты так говорят: у нашего маэстро есть черная книжка, где он все записывает. А черная – потому что она в черном переплете. А на самом деле, у меня книжка эта появилась тогда, когда мне нужны были импровизаторы, а их нет. Импровизаторы – это самодеятели, а остальные музыканты – высокие профессионалы. Между прочим, это самое трудное время: объединить их с самодеятельностью. Но, тем не менее, я их объединял. И упреки были со стороны начальства: зачем вам эти любители? И так вы здорово свингуете, как тогда любили говорить. А я говорю: нет, джаз без импровизации – это не джаз. И поэтому я терпел. И очень много сейчас настоящих импровизаторов. Я даже могу назвать: Станислав Григорьев, Виктор Гусейнов и т. д. Это были мальчики, которые исключительно по собственному слуху и на "ребрах" (так назывались) учились импровизировать. Но когда у нас учебные заведения встали, я вам должен сказать, что мы тут опередили весь мир, потому что у них не было такой централизации. Частные школы при университетах, где-то хорошие педагоги, а у нас появилось настоящее образование. И, вы знаете, когда я рассказывал (мы уже два раза были на родине джаза), они просто удивлялись и говорили: Как же так мы проспали целую эпоху? Они буквально так говорят. А я в душе радуюсь. Вот то, что называют русский менталитет. Между прочим, когда мы первый раз приехали в Вашингтон, на родину Эллингтона, во-первых, нам забыли сказать, что весь фестиваль посвящен Эллингтону, а мы не знали и взяли только три вещи на бисовку. Мы выкрутились как-то. Но когда мы играли наши обработки Эллингтона, они прямо сказали: это ваше достояние. И на них это произвело больше всего впечатление. Я говорю: ну как же? Это же Эллингтон, все-таки ваша музыка. Они говорят: понимаете, музыка-то наша, а взгляд-то на нее ваш.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: А у вас был какой-то контакт? Может быть, вы ему письмо какое-то написали, может быть, он вам ответил?
О. ЛУНДСТРЕМ: У меня был прямой с ним контакт, когда он был в Москве. Я с ним познакомился и рассказал ему историю, как я его пластинку купил в 33-м году, как я мальчишкой заразился джазом. Он так внимательно слушал.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Расплакался?
О. ЛУНДСТРЕМ: Почти. А потом говорит: вы знаете, когда я в Москву собрался, мне на "Голосе Америки" говорили, что там есть один оркестр, ты обязательно его послушай, у него скандинавская фамилия. Оказывается, там слух прошел.
Е. КОНДОРИЦКАЯ: Я знаю, что в Казани есть школа, которая носит ваше имя. Там есть джазовое отделение или это просто музыкальная школа?
О. ЛУНДСТРЕМ: Это музыкальная школа, но там есть специальный джазовый факультет. Ее назвали моим именем, только что это произошло.
Е. КОНДОРИЦКАЯ: К юбилею?
О. ЛУНДСТРЕМ: Своего рода, конечно, к юбилею, потому что там юбилей консерватории, там было столетие самого популярного композитора-фольклориста Салиха Сайдашева, целый ряд таких. И вот, почтили и обещали даже открыть мою улицу, только не знаю, где, в каком районе.
Е. КОНДОРИЦКАЯ: Но приятно, правда, что помнят и знают.
О. ЛУНДСТРЕМ: Приятно, что меня любит народ, который приходит, можно сказать, без всякой рекламы и откликается сразу.
Е. КОНДОРИЦКАЯ: А все-таки давайте сделаем с вами рекламу. У вас 10-го числа будет концерт. Где он состоится? С Деборой Браун, которая приедет из Америки.
О. ЛУНДСТРЕМ: Это будет в зале Чайковского.
Е. КОНДОРИЦКАЯ: Один день?
О. ЛУНДСТРЕМ: Еще один будет в клубе "Монолит".
Е. КОНДОРИЦКАЯ: Но там вы будете один, без Деборы Браун?
О. ЛУНДСТРЕМ: С Деборой Браун. Оба концерта с Деборой Браун.
Е. КОНДОРИЦКАЯ: Какой репертуар? Что играете?
О. ЛУНДСТРЕМ: Они просили празднично-веселый, а у нас любой есть, только закажите. Скажете, трагический. Пожалуйста. Скажете, и то, и другое, пожалуйста. Скажете, веселое. Можно.
Н. ТАМРАЗОВ: А оркестровку она привозит или это ваше будет?
О. ЛУНДСТРЕМ: Кое-что наше, кое-что она привезет. И сейчас она прислала целый ряд новых вещей, я вчера как раз получил. Будем репетировать завтра.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Я не знаю, о чем еще мечтать. Человек в своем любимом деле прожил всю жизнь и чувствует себя совершенно замечательно.
Н. ТАМРАЗОВ: Он пусть работает, это мы должны мечтать. Мы должны мечтать и надеяться, что Олег Леонидович будет еще долго-долго с нами и не только его музыка, его музыка будет вечна, а что он будет с этой музыкой очень-очень долго. Мы об этом должны мечтать и все его поклонники, и не только поклонники.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Я ему завидую.
Н. ТАМРАЗОВ: И прекрасно. Есть же хоть один человек, которому ты завидуешь, остальные же все тебя раздражают.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Как всю жизнь заниматься любимым делом?
Н. ТАМРАЗОВ: Он, наверное, не жадный.
О. ЛУНДСТРЕМ: Знаете, мое мнение, что нужно любить то дело, которым ты занимаешься, причем, это относится не только к музыке, это относится и к науке, даже то, называют чиновниками. Есть люди, которые всю жизнь нам не только препоны не ставили, а наоборот. Например, фирма "Мелодия", там были редактора. Новофедоровцев ее возглавлял и Рыжиков. Они всегда, в самые черные дни целиком джазовые пластинки выкупали, не боясь, - они партийные люди, – потому что они считали, что это нужно. Например, был слет пластинок в одной из дат, посвященный Глену Миллеру, в Сиэтле. И там нашли, что наиболее близкий исполнитель – оркестр из Москвы, наш оказался. Между прочим, когда мы побывали на этом 10-м международном фестивале в Санта-Барбаре, что мне понравилось – первый раз мне там не понравилось, я не люблю, когда все на деньги, - что они ценят профессионализм не словами, а деньгами. Потому что музыканты мирового класса должны достойную зарплату получать, а то получается, что дворники получают гораздо больше, чем музыканты мирового класса. Как можно это терпеть? Очень трудно. И самое, что уже совсем из рук вон, что это называют рыночными отношениями. Рыночные отношения наиболее упорядочены во всем мире. А то, что у нас, это надо благодарить Кропоткина, это настоящая анархия, хотя он был даже не из дворянской, а из боярской семьи. Простите, я вообще о политике не хочу говорить, потому что я считаю, что есть политики, которые вошли и могут войти в 20-й век, а есть такие, которые с 20-м веком будут забыты. Но это будет делать сама история, а не мы. Моя жена меня называла оптимистом. Она говорила: ты всегда. Я говорил: я знаю, потому что во время мирового кризиса мне было 14 лет. И я уже по обстановке вижу, что мы приближаемся к этому. Вы спросите: почему? Потому что как только мы без рекламы соберем зал Чайковского, устроитель сразу прибавляет цены на билеты. А уже наши зрители не могут пойти, потому что у них дети, семьи. И мы ждем, где бы дать концерт: в Доме ученых или в Доме журналистов, - чтобы по дешевке могли прийти именно наши зрители. А это, между прочим, называется предкризисное состояние.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Будем надеяться, что минем это дело.
О. ЛУНДСТРЕМ: Я тоже, я в этом убежден. Поэтому жена меня называла: неисправимый оптимист.
М. ГАНАПОЛЬСКИЙ: Действительно, вы, наверное, таким и являетесь. Мы еще раз хотим вас поздравить с днем рождения. Мы вам желаем здоровья, хороших концертов с Деборой Браун, без Деборы Браун, потому что то, что вы делаете, абсолютно самоценно. Успехов, счастья, здоровья и удачи.
О. ЛУНДСТРЕМ: Будем стараться во имя наших дорогих слушателей.




вернуться в оглавление

 
 
Государственный камерный оркестр джазовой музыки имени Олега Лундстрема 2002-2013 (c)
 
 
Яндекс.Метрика Портал Джаз.Ру - все о джазе по-русски