Стартовая страницаE-mailКарта сайта  
 
 
   
 

Виталий Алексеевич Серебряков

ПОЛЖИЗНИ В ЭМИГРАЦИИ

(воспоминания о далеком прошлом)

Свердловск, 1989 г.

(Орфография и пунктуация автора, кроме явно ошибочных случаев. - Прим. А.Л. Густова, 2000 г.)

(отрывок из рукописи)

……….

...В институте я как-то незаметно сблизился с Шурой Грависом. Это был беленький, немногословный латыш. Бывает так, увидишь человека - и подумаешь: "Ээ, дружок, тебя я уж давно знаю". Так и с Шурой Грависом. Его я запомнил при каких-то случайных встречах, когда он еще ходил в коммерческой фуражке с зеленым околышем. Привлекало меня в нем то, что за его сдержанностью и немногословием скрывалась редкая для людей простота в обращении. Покорял и его необычный юмор - он был непревзойденный острослов. Одно-два негромких слова - и какой-нибудь распустившийся хвост, воображающий себя "личностью" пустозвон становился голым королем, посмешищем. Сила этого Шуриного оружия была не столько в умении найти меткое слово, сколько - в непереносимости фальши, в способности видеть жизнь без разных масок и флёра. Был он не из нашей компании, хотя жил почти рядом с Алешей Второвым, не был и лошадником, и футболом в то время не увлекался - и все же между нами завязалась подлинная дружба. Мы стали сидеть с ним за одним столом на лекциях и были неизменными напарниками при выполнении лабораторных работ. Выяснилось, что у нас есть и общий интерес - любовь к джазовой музыке. Шура играл на банджо и немного на скрипке.

Отец Шуры был одним из лучших закройщиков в Харбине, и вывеска его небольшой мастерской в торговых рядах в Новом городе, напротив "Чурина", была мне хорошо знакома еще до встречи с Шурой. Эти торговые ряды притягивали к себе харбинцев со всего города. Такие ряды сохранились кое-где в наших городах и поныне. Выглядели они очень аккуратненькими и нарядными из-за своей яркой красно-белой окраски.

Ян Оттович Гравис приехал в Харбин из Риги сразу после революции 1905 года. Поехал он с двумя своими товарищами, тоже латышами, в далекую Маньчжурию не в поисках счастья, а желая избавиться от ожидавших их неприятностей за участие в революционных событиях. Многие свои черты Шура унаследовал от отца.

Прошли многие и многие годы, но когда нам, друзьям с тех далеких времен, судьба дарила счастливые часы и после долгих лет разлуки мы оказывались за общим столом - мы всегда вспоминали Яна Оттовича. Вспоминали мы один из дней рождения Шуры в те харбинские времена.

За празднично накрытым столом - молодежь и Шурины родители. На правах "патриарха" Ян Оттович первый поднимает рюмку. Мы все ждем обычного в таких случаях назидания, но слышим только: "Ну, будэмте!" Так и стало это "будэмте" для нас на всю жизнь каким-то символом нерасторжимой дружбы... Не знаю, семейственная ли это немногословность или черта, свойственная вообще латышам.

Унаследовал Шура от отца и особую "грависовскую" походку. В этом я убедился, когда встречал и помогал организовать пересадку в Свердловске на Казань Яну Оттовичу, ехавшему к сыну из Харбина в 1955 году. Несмотря на преклонные годы Ян Оттович был тогда еще крепким, и, когда мы с ним взяли по два увесистых чемодана и пошли по перрону, то я за ним еле поспевал. Я подумал тогда: "Да ведь точно так ходит и Шура". И у отца, и у сына была упругая, пружинящая походка большими, плавными шагами.

Когда мы говорили о музыке, то Шура часто упоминал о своих друзьях - братьях Лундстремах. Из этих рассказов я узнал, что они советские подданные, что оба они - и Олег, и Игорь - студенты Харбинского политехнического института, что их отец преподает физику в том же институте, что Олег уже много лет играет на скрипке, являясь учеником известного в Харбине скрипача Кенига, и что главная страсть Олега - это любовь к джазу. Шура тут уточнил, что в этом жанре Олег не скрипач, а пианист - и поставил его в один ряд с такими известными среди харбинских музыкантов пианистами, как Николай Уманец и Иван Бойко. То были, мне казалось, отличные джазовые пианисты. Николай Уманец был пианистом с определенной школой и стиль его игры был изящен, но несколько строг. А у Ивана Бойко, которого в музыкантской среде порой именовали просто "Ванькой", было что-то от обычного тапёра. Но когда он синкопировал своей беспалой правой рукой (у него не было одного пальца), а левой держал железный ритм, то сначала "заходились" джазисты-музыканты, а затем и вся танцующая публика. Вот почему сравнение неизвестного Лундстрема с такими пианистами, как Уманец и Бойко, у меня вызвало сомнение.

Вскоре произошла наша первая встреча с Олегом Лундстремом.

Шура Гравис "взял халтуру" в гимназии Дризуля. Сделать ему это было не трудно, так как Дризуль был тоже латышом и к тому же знакомым Грависов.

Состав джаз-оркестрика для таких вечеров был почти традиционным. Пять человек: пианино, саксофон, труба, барабан и банджо. Банджо - это было, конечно, необычно. Но - хозяин-барин!

Как обычно в таких случаях, знакомство происходило без особых церемоний. Каждый был занят своим делом. Да надо было и попробовать, и настроить инструменты, решить, куда поставить пианино, как сесть. В центре всех этих дел был, несомненно, Ильюшка Уманец - барабанщик. Этот приметный и интересный парень, казалось, был сплошь набит какими-то присказками и остротами, и, между делом, он всех смешил и веселил. Наконец, главное дело сделано - самодельная педаль для большого барабана, изготовленная, как не без гордости сообщил Илья, каким-то модяговским умельцем, - накрепко приколочена большими гвоздями к полу сцены!

Уже не раз к нам за сцену забегал шустрый организатор вечера с одним и тем же вопросом: "Как дела, господа-музыканты? Скоро будете готовы?"

Как будто бы всё - можно начинать. Сели. Подтянулись. Головы невольно повернулись в сторону Олега Лундстрема - с чего начнем, как будем играть? Чувствуя себя в не совсем обычной роли, Олег несколько стесняется. Однако то, что он говорит своим негромким, глуховатым голосом, всеми воспринимается как должное - всё толково и правильно. С любопытством еще раз присматриваюсь к нему. Так же, как и в случае с Шурой Грависом, оказалось, что я не раз встречал его на улице вместе с братом, но не знал только, что это и есть Лундстремы. Встречал я их всегда на одном и том же месте - на Новоторговой улице, в Новом городе, около дома "Симменс и Шукерт". Они шли вниз - на Пристань, в Коммерческое училище, а я, наоборот, поднимался вверх, идя с Пристани, из гимназии. ...Небольшого роста, худощавый брюнет. Бледноватый, но не болезненный цвет лица. Немного грустноватые глаза. Ступни ног носками наружу - и походка, как у Чарли Чаплина. Таким он, помнится, был в те далекие дни.

Мы сидим на небольшой сцене актового зала гимназии, за бархатным занавесом. Какой-то старшеклассник по команде тянет за веревки - и занавес медленно раскрывается. Из-за "пред­стар­то­во­го" волнения напряженно вглядываемся в темный зал, в котором, тем не менее, различаем стоящих и сидящих вдоль стен молодых людей и девушек. Есть среди них и знакомые, жестом или репликой приветствующие музыкантов.

Шура - негромко, чтобы слышали только мы, - издает предупреждающее: "Псс, псс!" - знак полной мобилизации. Олег отстукивает пяткой четыре удара - и начали! Пошла работать музыкальная машина - источник веселья и генератор радостного возбуждения, так необходимых в молодости!

Играли с подъемом, без срывов и накладок. Это почувствовала и публика - "Здорово играете, ребята! Откуда вы?"

От игры Олега в тот вечер у меня осталось двойственное впечатление - играл он хорошо, но без особого блеска. Однако уже после той первой встречи с ним я почувствовал, что в нем скрыта не бросающая в глаза, но сильная пружина, которая, как это оказалось, заведена в нем на всю жизнь.

Так произошло наше первое знакомство с Олегом Лундстремом, ставшее началом долгой дружбы. Но возникла она не сразу.

А тогда - в 1933 году - мы очень быстро подружились с Ильюшей Уманцом. Близкая наша дружба с ним была не такой уж длительной. Что-нибудь лет пять-шесть. И пути наши разошлись. Более того - мы оказались с ним в разных частях света: я в СССР, а он в США, в Сан-Франциско. Но, несмотря на это, встреча и дружба с этим - в основе своей - талантливым человеком всегда будет ярким пятном в моей памяти. Да, теперь, к сожалению, - только памяти. Илья Уманец умер в Сан-Франциско осенью 1978 года.

Был он из тех людей, которые, вследствие своей общительности, имеют широкий круг знакомых - его знал, наверно, весь город. С ним было весело, но я не назвал бы его весельчаком. Он в не меньшей мере был язвительным и желчным. И юмор его был далеко не беззлобным. Всё, казавшееся ему уродливым, что не отвечало его этическим и эстетическим критериям, становилось объектом его насмешек. Он остро многое подмечал. Но талант его был, скорее, в том, чтобы изображать. Его приятный баритон в один момент превращался в невнятно-шепелявещее бормотание или становился отрывистым и деревянным, когда он, рассказывая анекдот, представлял "бедную старушку" или "тупого солдафона". Одновременно преображалось и его лицо, являя "умильную рожицу" или "хамское мурло".

Илья был интересным парнем, с правильными, даже красивыми, чертами лица и большими выразительными серыми глазами. Шатен. Волосы у него были всегда густо набрильянтинены и уложены с пробором по последней моде. Ходил он несколько вразвалку - вроде бы старый морской волк. Был он достаточно силен и крепок, но нервная система у него была не в порядке - в минуты волнения у него подергивалась кожа на лбу.

Мы с ним часто ходили в кино. Любимыми у него были американские фильмы, где показывали "красивую жизнь" с героями - суперменами и героинями - большеглазыми фигуристыми красавицами. Он всё как бы брал на заметку - и потом всех учил, какую надо шляпу носить и как ее заламывать, какого покроя - пальто, костюм и т.п. "Тонный парень", как он любил выражаться, благородный и с крепкими кулаками - таков был его идеал. Всё это попахивало дешевой романтикой, но в той обстановке и в те времена такие взгляды, в какой-то мере, противостояли тому, во что хотели заставить верить и чему поклоняться в испытывающем японское засилье Харбине.

Мы стали с Ильюшкой бывать друг у друга. Познакомились с родителями.

Его отец мне понравился. О нем Илья мне немало порассказывал. Это был - офицер царской армии. Кажется, полковник. Он был из тех офицеров, которые пошли служить в качестве военспецов в РККА.

Из Москвы в двадцатых годах они легально уехали в Харбин.

На Сербской улице они снимали весьма скромную квартиру и, судя по обстановке, жили не ахти как. Бросалась в глаза общая культура и воспитанность этой семьи - сказывалась, вероятно, принадлежность к старинному дворянскому роду. Федор Николаевич - высокого роста и бритоголовый. Особенной военной выправки незаметно. Может быть, потому, что встречался я с ним в сугубо домашней, будничной обстановке. Но подтянутость в нем была. Проявлялась она у него, пожалуй, в разговоре - речь его была подчеркнуто выразительной и точной. Вместе с тем, создавалось впечатление, что это человек, выбитый из колеи, из привычных для него условий жизни. Но вот чего у него не было, так это говорливости и стремления прихвастнуть прошлым, что характерно для людей в подобных случаях. Чтобы прибавить еще некоторые штрихи к его личности, забегу несколько вперед и приведу небольшую выдержку из его письма, написанного мне 24 января 1940 года в Шанхай из Харбина, когда я по поручению Ильи помог ему переслать родителям некоторую сумму денег (Илья работал тогда в Ханое).

Вот эта выдержка.

(орфография и пунктуация, как в машинописи. - А.Л.Г.)

"...Еще раз большое спасибо Вам. Вы правы: время летит с неимоверной быстротой. Вера Владимировна, Мария Федоровна и я очень рады за Вас, что Вы работаете по специальности, а главное, что работа по душе - в этом залог успеха во всяком деле. Вот и Ильюшина работа ему по душе. Он писал нам, что в Сайгоне, где он работал летом - работа была не трудная и он много читал: исключительно русскую литературу - наших классиков. Между прочим, в восторге от "Войны и мир" Графа Л.Н. Толстого и увлекся нашей Русской историей. Мы очень рады, ибо такое чтение, помимо того, что развивает, еще и помогает более познавать и любить нашу Родину. Все мы и Коля (он живет с нами: он ведь женат, вероятно, Вы знаете) шлем Вам сердечный привет и желаем Вам всякого благополучия, а главное здоровья в неограниченном количестве, а остальное приложится.

Уважающий Вас Ф. Уманец."

Как много в этом коротеньком отрывке из письма того, что характеризует человека его написавшего. И "Вы", и "работа по душе", и "любовь к русской литературе", и "Граф Л.Н. Толстой", и любовь к "Русской истории", и необходимость "познавать и любить нашу Родину"! И главное, что за всем этим отцовская, между строк спрятанная, тревога за сына и надежда, что счастливая судьба не обойдет его.

Между тем, социально-политическая переориентация в Харбине, вызванная японской оккупацией Маньчжурии, продолжалась.

В связи с продажей советской части КВЖД закрывался Харбинский политехнический институт. Сотни студентов-политехников практически лишались возможности продолжать образование. Среди них были и братья Лундстремы. Казалось бы, закрытие ХПИ благоприятно скажется на перспективе развития Северо-Маньчжурского политехнического института, где я учился. Но этого не произошло. Всё более упорно стали поговаривать о закрытии и нашего института. Это было вполне логичным: зачем было японцам отдавать один из вузов под американское влияние? Ведь СМПИ находился под эгидой Христианского союза молодых людей - американской организации. Разговоры эти скоро стали подтверждаться. Стало известным решение властей об открытии в предстоящем 1934-35 учебном году Института Св. Владимира - института политехнического профиля, но уже при японской поддержке.

И новая масса студентов оказалась перед выбором: что делать дальше? Куда поступать? Идти в прояпонский вуз? Нет уж, извините! Так рассуждало подавляющее большинство.

…………..

Главная тема музыкантских разговоров - гости.

То начнем угадывать профессию вновь пришедшего гостя, то заспорим о том, на какую птицу походит "он" или "она", то изощряемся в подборе подходящего прозвища "мрачному типу", который всегда сидит за столиком в углу.

Со стороны не всякий поймет, о чем мы говорим, так как наш язык пересыпан непонятными для неискушенных, разными: "чувой", "хилять", "скирять", "качумать", "бимберы", "клифт", "башли" и т.п. Жаргон этот, зародившийся, как говорят, среди одесских блатных, позволял нам объясняться между собой, не стесняясь гостей.

………..

...После первого удачного дебюта на вечере в гимназии Дризуля мы не раз "халтурили" в том же составе. Начал приобщаться к джазу и Игорь, быстро делая успехи как саксофонист. Олега, Игоря, Шуру и меня объединяла не только музыка, но и то, что перед нами возникли одинаковые проблемы: где учиться дальше, что делать?

Но увлечение джазом было все же главным, что нас объединяло.

Как-то Олег сказал мне: "приходи, Витюха, с Ильюшкой к нам".

Этот визит вскоре состоялся. Жили Лундстремы в тихом районе Нового города, у самого питомника, на Питомниковой улице - на втором этаже двухэтажного небольшого дома, стоявшего на отлете, среди старых вязов. Знакомимся с родителями: Леонидом Францевичем и Галиной Петровной. Отец - небольшого роста, ссутулившийся (у него был поврежден позвоночник из-за простуды на охоте), светловолосый, моложавый. Игорь - это слепок с него: такие же вьющиеся волосы и сто-то неуловимое в движениях. Но в Олеге отцовского, пожалуй, все же побольше: рассудительность, уравновешенность, логика. Мать - с черными, как смоль, волосами, красивая женщина украинского типа. Очень приветливая - что говорится, с открытой душой. Ни со стороны отца, ни со стороны матери нет и намека на какое-либо "командование". И все же видно, что "дом", семья держится на Галине Петровне. Была у них еще и бабушка - мать Галины Петровны - Екатерина Константиновна Валуева, жена ссыльного народовольца, чистая гречанка с не по годам живым темпераментом. В ее старых, огромных, впалых и очень выразительных глазах горели веселые огоньки, говорившие о том, что есть у некоторых людей что-то такое, что не подвластно времени. Больше всех инструментов она любила трубу - и не раз, уже потом, решительно заявляла: "Витюраша играет лучше всех!".

О чем мы говорили в тот вечер? Да, наверно, ни о чем, кроме музыки. Олег с большим трудом приобрел две пластинки: Луи Армстронга и Дюка Эллингтона. И мы их крутили и крутили. То, что мы слушали, было для нас чем-то совершенно новым. Мы поняли, что и в джазовой музыке есть глубина, что эта музыка способна воздействовать не только на ноги, но и на сердце. Нам, конечно, было неведомо тогда, что это было соприкосновение с тем, что ныне стало джазовой классикой.

Именно в то время, вероятно, Олег задумался всерьез о джазе, как о возможном пути, по которому пойдет его жизнь.

"Халтурки" наши продолжались. К нам потянулись и другие джазовые энтузиасты. Игра наша нравилась публике - в первую очередь, понятно, молодежи. Необычную для русского уха фамилию "Лундстрем" начали запоминать.

Копируя пластинки европейских и американских небольших джазов, Олег начал писать оркестровки. Приобретал он и специальные джазовые оркестровки, издававшиеся в Бельгии, для исполнения которых требовался достаточно большой состав оркестра и высокая квалификация музыкантов. Именно тогда, в 1934 году, сложился костяк оркестра из девяти человек. Этот год и следует считать годом рождения оркестра Лундстрема.

Оркестр, вернее, его будущее, стал не только поприщем, где могла реализоваться наша любовь к джазу. Мы чувствовали, что на этом пути мы можем найти решение тех вопросов, которые перед нами поставила жизнь. Самоутверждение, профессия, честолюбие, заработок - все эти, такие разные и такие важные в молодые годы, грани человеческого бытия становились для нас реальностью. Да и цель, поставленная не в одиночку, поднимала нас в собственных глазах, придавала силы, позволяла нам делать не то и не так, как было общепринято.

Начались постоянные репетиции оркестра - так, "для себя". Никакой реальной перспективы у оркестра не было. Слух об этом быстро распространился среди харбинских музыкантов, став поводом для иронических замечаний и насмешек. Вскоре нашелся для нас и ярлычок: "Братство радостных рук!"

Но всё это, скорее, помогало нам, чем мешало.

Репетировали мы у нас дома, на Пограничной улице, 9.

С трудом размещались в самой большой комнате. Все были старательными и стремились как можно точнее выполнять замечания Олега, которые сводились, в основном, к тому, чтобы всё у нас получалось, как на пластинках.

В те дни становления оркестра как-то незаметно изменилась роль Игоря в оркестровых делах. До этого он никем всерьез не принимался и действовал "на подхвате", что вполне соответствовало ходившему за ним со школьных лет прозвищу - "Малый". Теперь же, когда оркестр все более и более превращался из группы музыкантов в коллектив единомышленников, все интуитивно поняли, что без той энергии, активности и веры, которых у Игоря было больше, чем у всех нас, - не обойтись.

Когда мы стали "Братством", то Игорь в нем был самой типичной фигурой.

Розовощекий, с ясными светящимися глазами, он обычно, ухватив кого-нибудь за руку и быстро семеня рядом, своим гудящим, небогатым интонациями голосом, немыслимой скороговоркой "выдавал" свои идеи и мысли, которыми всегда была полна его курчавая голова. Поскольку мысли эти всегда были направлены на то, чтобы всё кругом было лучше и прогрессивнее, с легкой руки Ильи Уманца к прозвищу "Малый" добавились эпитеты: "Святой" и "Добрый".

Был он тогда - да и всю жизнь! - крайне порывист в движениях, все время куда-то кидающийся со стремительной быстротой. Его наклоненная вперед голова, сутуловатость, покатые плечи и почти переходящая в бег походка еще более подчеркивали свойственные ему напористость и устремленность. У Игоря был особый талант убеждать людей. Но талант этот проявлялся не в ярких аргументах, а в напоре и искренности. Однако роль Игоря не сводилась только к тому, чтобы быть своеобразным "мотором" в оркестре. Главным его качеством, так же, как и у брата, была, несомненно, музыкальная одержимость.

Из той "девятки", положившей начало оркестру Лундстрема, лишь четверо были профессиональными музыкантами - пятеро же были студентами с неопределенной перспективой.

Пятым "студентом" был Анатолий Миненков - давнишний друг Лундстремов и Шуры Грависа, учившийся вместе с ними еще в железнодорожном коммерческом училище, а затем однокурсник Олега по Харбинскому Политехническому институту.

Толя был скромным пареньком из породы тех людей, которые, может быть, и не лишены честолюбия, но не стремятся быть на первом плане. Натура у него была весьма противоречивая. Внешне несколько даже болезненный, но фактически очень спортивный и ловкий. Сдержанный и тихий, но могущий в самый, казалось бы, неожиданный момент взорваться. Дисциплинированный и своенравный одновременно. Любил он шутку и ценил юмор, но все же наиболее типичным для него состоянием была сосредоточенность. Он всегда о чем-то думал - и сопровождалось это у него привычкой накручивать на палец прядь своих не особо густых темнорусых волос. С годами - а мы дружим с Толей до сих пор, хотя и живем в разных городах - противоречия у него, мне кажется, не стали проявляться так резко, как в молодости. Он стал мягче, добрее и отзывчивее. За тромбон он взялся, потому что это потребовалось для оркестра, для коллектива, для друзей. Так мне думается. А до этого он лишь немного играл на пианино. Был он сыном железнодорожника - машиниста паровоза, советским подданным.

Профессионалами-музыкантами из той девятки были: Володя - мой брат, игравший на саксофоне и на скрипке; Алеша Котяков - трубач-импровизатор, ученик Таирова, очень спокойный и рассудительный, что хорошо балансировалось с чрезмерной увлеченностью и азартом некоторых других; Александр Онапюк - первый саксофонист, выходец из кругов несколько иных, чем у остальных. Он был из Нахаловки - захудалого района Харбина, с немощеными улицами и ветхими домишками. Худощавый брюнет с черными, сверлящими и бегающими глазками и со страшно гнусавым голосом. Очень любил он своеобразный, заумный юмор, состоявший в придумывании несуществующих слов и нелепых ситуаций. Придумает что-нибудь дикое - и сам смеется больше всех. Саксофонистом он, по харбинским меркам, был приличным. Были в нем чисто джазовая хватка и понимание "свинга", входившего тогда в моду, что и привлекло в нем внимание Олега. Играл "Онап", как его прозвали, в оркестре лет пять-шесть. Затем он увлекся учением йогов, связался с какими-то сектами - и постепенно утратил интерес к музыке. Впоследствии уехал в США - стал рабочим в аэропорту и саксофон окончательно забросил.

Сделался профессиональным музыкантом и Ильюша Уманец.

Те, как бы бесцельные, оркестровые репетиции продолжались довольно долго. Они были для нас интересным занятием и даже удовольствием. Придавала нам силы и открыто не высказываемая, но проникшая в сознание каждого цель: "Быть лучшим джазом в Харбине!" Эта цель была для нас, как замаячивший в тумане огонек.

Проведение оркестровых репетиций у нас дома позволяло родителям поближе познакомиться и приглядеться к моим новым друзьям, разобраться в том, чего стоит наше увлечение джазовой музыкой. Это был не просто интерес родителей к тому, что делают их дети. Этот интерес прямо переплетался с тем, что волновало тогда всю нашу семью. Надо было решать, что делать дальше. Ехать в СССР? Это исключалось - отцу было отказано в советском гражданстве. Да дело было не только в этом. Мы практически не были готовы к такому решению. Отец чего-то не мог понять, что происходило в СССР, с чем-то не соглашался, что-то его, видимо, и пугало. Мама всецело в этих вопросах доверялась ему. Но всем нам - и родителям, и детям - было достаточно ясно, что мы не "вживемся" в ту жизнь, которая начинала складываться в Маньчжоу-Го. Оставался Шанхай, куда уезжало все больше и больше русских семей. Уехали туда и Пигасовы, жившие в последнее время с нами в одной квартире. Сначала уехал Степан Васильевич, а затем и Валентина Васильевна с Леной. Из переписки с ними можно было сделать вывод, что "жить там можно". Перспектива отъезда в Шанхай больше всего тревожила отца: незнание английского языка и усиливавшаяся глухота ограничивали его возможности устроиться в Шанхае на приличную работу. Рассчитывать же лишь на помощь сыновей вряд ли ему хотелось. Неясность у него была и в отношении меня. С Володей было ясно: музыкантская линия - это его призвание. А то, что жизненные обстоятельства толкали меня на путь музыканта, расстраивало отца. Ему все же очень хотелось, чтобы я стал инженером. Известная неопределенность была и с Валей. Диплом Ориентального института, который она заканчивала, не вооружал ее определенными практическими знаниями и профессией, если не считать английского языка, что было немаловажным для жизни в Шанхае.

И Лундстремы, и Гравис, и Миненков, и Уманец - все они понравились родителям своей воспитанностью и интеллигентностью. Импонировали им и наши "энтузиазм" и "борьба за качество". Отец всегда считал, что ко всякому серьезному делу надо подходить основательно, а не "с кондачка", как он говаривал.

Что же касается джазовой музыки, то особых восторгов и эмоций она у родителей не вызывала.

Счастливый день, которого мы долго ждали, для оркестра наступил где-то осенью 1934 года.

Оркестр пригласили на большой "Розовый бал", проводимый в Христианском Союзе молодых людей.

Как это бывало обычно и раньше, мы с Ильюшкой Уманцом договорились, что пойдем на "халтуру" вместе.

В темносинем костюме, с бабочкой, вечером захожу к Илье. Застаю его перед зеркалом. Он нервничает и в волнении - никак не удается завязать ему свою особо модную бабочку (в виде узеньких ромбиков) так, как хочется. Наконец, кажется, получилось. Еще раз изучив свой вид в зеркале и подергав кожей лба, Илья приходит к заключению: всё в порядке!

Выйдя на улицу и глотнув свежего холодного воздуха, сразу же решаем, что для поднятия настроения необходимо пропустить по стопочке. Сделать то не трудно. Тут же, по пути, на Чистой улице заходим в лавчонку к знакомому китайцу-хозяину. Прекрасно понимая, зачем к нему поздно вечером могут зайти два нарядных молодых человека, он с приветливой улыбкой наливает нам две стопки водки и на пергаментной бумажке подает два соленых огурца.

Радостные, с легким шумом в голове и разгоряченной кровью, не идем, а летим в Новый город, на Садовую улицу. Ходу нам всего квартала четыре - и минут через пятнадцать мы на месте.

В ярко освещенном вестибюле уже много нарядно молодежи - студентов в форме и в вечерних костюмах, девушек - одна другой лучше. Прежде чем подняться в большой актовый зал на третьем этаже, заходим в небольшую комнату, чтобы захватить заранее принесенные Ильюшкины "аксессуары" - большой и малый барабаны, афтербит, тарелки, там-тамы...

Зал в ХСМЛ был одновременно и актовым, и спортивным, поэтому там не было обычной сцены - и для оркестра была сооружена временная деревянная площадка. Когда мы появились, то кто-то на этой площадке уже копошился.

Через полчаса - полная готовность. Все - нарядные. Волнуемся, как перед экзаменом. Объявляется первый вальс. Играем "Осенний сон". Затем блюс, танго... Всё заурядно, обычно. Перерыв. Ощущаем какое-то несоответствие того, что мы ожидали, и того, как начался вечер. Олег говорит: "Начнем с "Кто украл тигровую шкуру". Это была тщательно нами отрепетированная бельгийская оркестровка. Сыграли хорошо - и сразу почувствовали, что настроение в зале изменилось. И с каждым новым исполненным номером оно стало нарастать... Подскакивает кто-то из распорядителей: "По бокалу шампанского, друзья мои, за отличную игру!" Знакомые и незнакомые ребята, подходя к оркестровой площадке, не скрывают своих восторгов. Теснятся у эстрады и девушки - значит, музыканты понравились. Дальше все пошло, как по маслу. Мы раскрепостились, заиграли свободно. И каждый из нас, наверное, был на уровне максимума своих музыкальных способностей. В нашей игре стало больше красок и эмоций. В оркестре особенное возбуждение и веселая атмосфера. Сидящий на специальной подставке, как на троне, Илья непрерывно острит и бросает реплики и даже сочиняемые с ходу эпиграммы в адрес танцующих. Одну я помню до сих пор. Посвящена она была учившемуся со мной на одном курсе студенту Баяну Слободину - сыну врача, маленькому, с пышной шевелюрой черных волос на голове, с зубами, как у прославленного зайца из наших нынешних мультфильмов. Вот она:

"Головаст, но не казист - медицинский сын пианист!"

Таким был первый,по-настоящему заметный, шаг оркестра Олега Лундстрема на пути к общественному признанию.

Путь этот, начавшийся тогда в Харбине, а затем продолжавшийся в Шанхае и на Родине, - был сложным и не устланным розами.

Но тот вечер, думаю, помнят все его участники. Несомненно и то, что он оставил след на их судьбе.

Для меня тот вечер стал определенной итоговой чертой. Мучившие меня сомнения были преодолены. Так, во всяком случае, казалось мне тогда. Я сделал выбор: буду музыкантом. Оставались практические шаги, а их, пожалуй, делать проще, чем принимать меняющее жизнь решение. Однако - не это оказалось главным. В дальнейшей моей жизни еще не раз многое менялось. Неизменным осталось другое: понимание того, насколько важен для человека коллектив единомышленников, в котором объединились не только друзья-товарищи, а люди, работающие и живущие ради кровной для них общей цели, коллектив, который стремится все дальше и дальше, который знает цену знаниям, мастерству и настойчивости - и для каждого, и для общего дела.

После того вечера в ХСМЛ, способствовавшего росту популярности оркестра, его все чаще стали связывать с фамилией "Лундстрем".

Наступил 1935 год - последний год жизни в Харбине.

Вернуться в раздел
"Истории из жизни оркестра"

 
 
Государственный камерный оркестр джазовой музыки имени Олега Лундстрема 2002-2013 (c)
 
 
Яндекс.Метрика Портал Джаз.Ру - все о джазе по-русски